Борис Юродивый
Спектакль насыщен эмоциями. Фото предоставлено пресс-службой фестиваля,На XI фестивале «Сезон Станиславского» показали премьеру Национального драматического театра Литвы в постановке Эймунтаса Някрошюса. В Москве же, а Някрошюс изначально собирался ставить спектакль в российской столице, за прошедший год «Годунов» – не первый. Уже отзвучала постановка немца Петера Штайна в театре Et Сetera, а в Ленкоме – спектакль Константина Богомолова. Тем интереснее каждая новая интерпретация трагедии Пушкина.,Итак, на сцене «тронные ступени» высятся Кремлевской стеной. Они уходят куда-то вверх – туда, где теплится, быть может, божественный свет. Возведенная сценографом Марюсом Някрошюсом лестница, в основании которой стена мавзолея с правительственными захоронениями, словно выход из гулкого и сумрачного подземелья, не отпускающего вброшенного сюда судьбой царя Бориса. Не отпускает до самого конца и тяготящая его стая бояр, управляемая иудушкой Шуйским (Арунас Сакалаускас). Мавзолей, свернутые знамена красного бархата, макет замка – высотки сталинского ампира, прячущейся в глубине, серые шинели бояр – исторический опыт в режиссерской картине мира, которая, как и всегда у Някрошюса, тяготеет к притчевости, ложится слоями.,Главный герой пушкинской трагедии в литовской постановке – не царь и не народ, а загнанная и страдающая душа народа – Николка-юродивый, выпрашивающий копеечку на паперти (невероятно убедительная роль Повиласа Будриса). Как заметил Мейерхольд, работая над постановкой «Бориса Годунова» в 1936 году, «в этой пьесе нет маленьких ролей».,В спектакле Някрошюса юродивый неотступно сопровождает Годунова, мозоля ему глаза, намачивая шваброй пол на пути к трону, смиренно принимая от него всаженную в ладонь иголку. Он – невинный младенец, посасывающий грудь матери-богородицы, что «молиться за царя Ирода не велит», и лукавый обличитель – «Николку маленькие дети обижают… Вели их зарезать, как зарезал ты маленького царевича».,Народ до наступления настоящей трагедии валяет дурака. Выходит на сцену, чтобы тут же заняться коллективной ловлей мухи, мешающей застолью, – затем разовьется метафора народной молвы – мушиного жужжания, которое шумом доносится из аудиоколонки в царских палатах – место действия обозначается лишь титрами, или голосом диктора – на родной сцене. Народ паясничает, выпрашивая угощение по случаю восшествия на престол, сам же Борис (масштабная трагическая роль Сильвиуса Трепулиса) в это время сидит на троне, осатанело вперив взгляд в одну точку, рядом мнутся бояре. Народная озлобленность проявляется так же спонтанно, как неосознанно делается выбор – кому бить челом. Безобидные «маленькие» люди вдруг яростно начинают ощипывать ангела, падающего с Кремлевской стены.,Чернец в келье Чудова монастыря, дерзкий юноша в корчме, самозванец в польском замке, Димитрий, ведущий полки против Бориса, – изменчивый, неотчетливый, множащийся герой у Пушкина, в спектакле Отрепьев (Мариус Репсис) – персонаж из некоего антимира. Он более чем реалистически полнокровен, даже вызывающе витален по сравнению с задыхающимся, испуганным и задавленным роковым стечением обстоятельств Годуновым. «Ужели тень сорвет с меня порфиру?.. Безумец я! чего ж я испугался?/ На призрак сей подуй – и нет его», – все повторяет Борис под закрывающийся занавес первого акта. Безумцем Борис и правда станет – перед смертью выйдет в опрощенном наряде дурака, став братом-близнецом юродивого. Безумна власть – такой вердикт выносит режиссер.,Убийственная ирония Някрошюса направлена в «Годунове» против религиозных образов – в спектакле высмеян фанатично напыщенный патриарх (Витаутас Анужис). И против института власти, который оказывается сдувшимся воздушным шариком обольщений и обманов. Шарики надувает-сдувает Годунов, произнося последний, прощальный, монолог. Их же трехколорово-праздничной, вновь надутой охапкой приносят бояре на торжественную «трибунную» речь, чтобы науськать народ на убийство «Борисова отродья».,Лобное место. Николка пытается прибить себе штаны в причинном месте к полу – в зале смех узнавания. Реминисценция к политической акции (об «апатии и фатализме современного общества») художника-перформансиста, прибившего себя к брусчатке Красной площади, неумолимо поворачивает трагедию к сегодняшнему дню.,«Борис Годунов» в интерпретации Някрошюса – это не шекспировская трагедия волевой личности, одолеваемой муками совести и вины, это трагедия народа, что застывает в финале безмолвной толпой в деревянных башмаках-кандалах, попавшей меж жерновами истории, ставшей винтиками политической машины. Немой ужас в глазах от внезапного прозрения. Растерянности. Бессилия. Тяжести неверного выбора. Страха предстоящего.,Николка плачет.