Как нам сохранить неявные знания
Автор статьи «Российская наука пока превращается в «приблуду для увеселения» (см. «НГ» от 19.01.26) Анастасия Башкатова отмечает, что «если в России не удастся выстроить систему технологического приоритета, которая увяжет друг с другом интересы бизнеса и науки, и обеспечить приток в сферу НИОКР частного капитала, то через 8–10 лет страна не сможет создавать даже «технологические образцы». С таким предупреждением выступил Центр макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования (ЦМАКП). Россия – лидер по доле госрасходов на науку, но это не конвертируется в экономический рост и не приводит к изменению структуры экономики. Бизнесу пока выгоднее закупать технологии за рубежом».
О состоянии России нашего времени откровенно высказывался в 2016 году на губернаторских чтениях в Тюмени академик Александр Кулешов. Он сравнивал подготовку инженерных кадров в современной России с ситуацией в СССР в 1929 году, когда инженеров некому было учить.
Придется завозить учителей из-за границы. Действительно, свои олимпиадники, завоевавшие много медалей на международных предметных олимпиадах, не оправдали возложенных на них надежд. Оказалось, что в университете надо знать не один предмет, а десятки. К этому многие из них не были готовы.
Того мира, в котором наша наука безмятежно пребывала долгие годы, нет и не будет. Мир меняется быстрее, чем когда-либо. Технологические платформы становятся все более затратными. С нами никто не будет делиться современными технологиями. И опережающие технологии, а не копирование зарубежных образцов придется создавать самим. Вероятно, придется приглашать зарубежных ученых и инженеров, вкладывать огромные деньги придется и государству.
Большие задачи создают больших людей. Такие задачи государству необходимо ставить перед обществом. Как писал Петр Капица в 1936 году, «все развитие нашей промышленности базируется на перенятии чужого опыта, у нас преобладают, как говорят, «цельнотянутые конструкции». Он же отметил, что если в политическом и хозяйственном отношении мы самое сильное государство, то в отношении прогресса науки и техники мы полная колония Запада. И продолжал: «Запад знает эту нашу слабость и охотно продает нам любую техническую помощь. Они знают, что этим они нам не помогают, а губят нас, лишая самостоятельности» (из книги «Деловые письма»).
Сейчас положение еще хуже – любую техническую помощь уже не продадут.
Русским людям присуща некоторая леность, склонность к философствованию и мечтательности. Тот же Петр Капица в 1935 году в письме жене из Москвы в Кембридж отмечал: «Я читал (научный) доклад вечером. Были здешние профессора. Все они сонные, инертные, сидели, как истуканы. У нас никакого энтузиазма к науке. Такой инертной аудитории я еще никогда не видел».
Многократные реорганизации Академии наук не дали желаемого результата. Мы так и не стали мировой научно-технологической державой или «нацией стартапов». Доля расходов на исследования и разработки – около 1% ВВП, что ниже затрат развитых стран Запада (3–5%). Хотя деньги сами по себе не всегда являются решающим фактором.
Наши ученые (СССР, России) не были никогда избалованы деньгами по сравнению с зарубежными коллегами. Но когда ставились глобальные проекты типа атомного или по освоению космоса, находились и деньги, и коллективы ученых и инженеров. Даже забытая многими Продовольственная программа СССР мобилизовала развитие исследований в ряде отраслей, связанных с обозначенными проблемами.
Сегодня подобных программ нет. Видимо, структуры, должные координировать научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы (НИОКР), не могут договориться между собой и предложить что-то крайне важное для страны в данный момент. Отдельные успехи, например, в создании самолета «Суперджет-100» или тяжелого ракетоносителя, заняли непозволительно много времени и средств.
Мировой опыт показывает, что наука живет за счет бизнеса: проекты «Геном человека», «Карты мозга», ИИ предполагают монетизацию. В России же критерием успеха считались и считаются публикации в «Белом списке журналов».
Прежние достижения трудно повторить. «Мы построили мир, который больше не понимаем, или Почему NASA не может скопировать свой же двигатель» – это название заметки на сайте Нанотехнологического общества России от 03.02.2026. Мы привыкли думать о технологическом прогрессе как о прямой линии, стремящейся вверх, уверены, что знания накапливаются, как проценты на банковском вкладе, и думаем, если мы что-то изобрели, это знание остается с нами навсегда. Оказалось, не так.
Технологии – это не статичные артефакты, хранящиеся в библиотеке. Это живые процессы, которые умирают вместе с их носителями (например, секреты строительства египетских пирамид). Современность такая же. В начале 2010-х годов, когда Национальное управление США по аэронавтике и исследованию космического пространства (NASA) заговорило о возвращении человека на Луну, агентству понадобилась тяжелая ракета-носитель. У NASA все это уже было, и решили использовать старую документацию, чтобы не изобретать велосипед. Но чего-то не хватало.
Специалисты пошли по музеям, отыскивали те самые мощные однокамерные жидкостно-ракетные двигатели – Rocketdyne F-1. Пять таких двигателей доставили людей на поверхность Луны. Двигатели разобрали до винтиков. И тут выяснилось, что железо не соответствует чертежам. Более того, разные двигатели не соответствовали даже друг другу.
В 1960-х годах точность станков была ниже, автоматизация – зачаточная. Оказалось, что каждый двигатель был подкорректирован инженерами – гениями своего времени вручную, с использованием подручных средств (дрели, шлифовальные полотна и прочее). В документацию изменения часто и не вносились. Проверяли – работает лучше.
Знаменитый автомобиль «Ролсс-Ройс» собирался так с самого начала, по задумке. В социологии это называется tacit knowledge (неявное знание), которое невозможно передать через инструкцию. Это опыт, который находится на кончиках пальцев мастера.
Всё проанализировав, NASA пришло к парадоксальному выводу: восстановить производство двигателей F-1 в первозданном виде невозможно. Проще спроектировать новый. Но первым это понял Илон Маск, начав все с нуля, и добился успехов.
Видимо, недавняя неудача с посадкой на Луну российской межпланетной станции «Луна-25» также связана с неявными знаниями, присущими старым инженерам-сборщикам. Поэтому следует беречь человеческий капитал, учиться этому, пока живы гении – носители знаний.
Это привело к изменению при подготовке инженеров нового уровня более широкого профиля (к примеру, на стыке биологии, информатики, филологии, лингвистики, нейронауки). Неучтенные неожиданности могут подстерегать на каждом шагу, их необходимо знать, предвидеть.
Однажды в травматологии пришлось наблюдать, как врач, надев хирургические перчатки, ходил с поднятыми руками, ни к чему не прикасаясь для соблюдения стерильности перед операцией. Каково же было мое удивление, когда этот же врач нажал пальчиком в перчатке на кнопку для вызова лифта. Занимаясь исследованиями адгезионных явлений, я знал, что при таком контакте жировые загрязнения переходят на перчатку и, перемещаясь по ней, приводят к загрязнению большего участка перчатки. То есть о стерильности в данной ситуации можно говорить условно. Подобные ситуации возникают и в иных случаях.
Часто необходимо сменить парадигму: нужно перестать быть пассивными потребителями «магии знаний», начать архивировать, структурировать знания о том, как устроен наш мир. По этому поводу биолог Михаил Гельфанд заметил: «Беда России не в том, что некому будет писать в Nature, а в том, что некому будет читать Nature».
На мой взгляд, никаких 8–10 лет в сложившейся ситуации динамично развивающихся технологий на Западе и в Китае для выстраивания технологического приоритета у России уже нет. Необходимо уложиться «на всё про всё» максимум в пять лет.