218 (не)случайно непохожих. "Новое общество художников" в Музее русского импрессионизма
Музей русского импрессионизма продолжает открывать не самые знакомые страницы искусства, даже если оказывается, что подзабыты они не напрасно. Куратор Ольга Юркина сделала выставку о «Новом обществе художников», собрав больше 180 произведений из 55 музеев и частных коллекций и подтвердив определение писавшего статью в каталог Антона Успенского, что объединение это было не столько художественным, сколько выставочным.
Проведя с 1904 по 1917-й 10 выставок, кого только не видели ноховцы в своих рядах. В первом были Дмитрий Кардовский, бывший среди учредителей общества в 1903-м, и его жена Ольга Делла-Вос-Кардовская. Та предстала с чередой томных авто- и просто портретов, прямо-таки заставляющих ощутить щемящую теплоту домашних интерьеров с детьми и с гораздо более свежо сделанными пейзажами петербургских пригородов: стоило только впустить больше светоцвета. К этим показам прибивались Бенуа, Головин и Добужинский, птенцы дягилевского «Мира искусства», чей первый «созыв» сошел на нет в 1904-м. Там же бывал голуборозовец Уткин, а еще бубнововалетцы Кончаловский и Машков, который начал выставочную карьеру как раз в НОХ (в привезенном сейчас из Казани цветочном натюрморте уже видна характерная «мясистость» плотной живописной фактуры, но сдобренная скорее ученической нежностью, а не грядущей авангардной удалью). Вместе с ними отметились Александра Экстер и Кандинский (его работ сейчас нет), а еще герои персональных показов Музея русского импрессионизма Александр Савинов и Елена Киселева. И даже архитекторы Щусев и Щуко. Всего 218 человек, именитых и нет. С беспрецедентным, по замечанию Ольги Юркиной, женским присутствием – 58 человек. «В Новом обществе было много званых и один избранный», – пишет Успенский, имея в виду, что одним из главных достижений ноховцев стал посмертный показ Врубеля, интегрированный 4 работами в 5-ю выставку объединения.
НОХ вышел в свет гибридом, созданным во многом ради нравственной и материальной поддержки выпускающихся из Академии художеств. Не определившись с художественной позицией, объединение со своими показами константно оказывалось между сетованиями рецензентов на эклектизм, которые могли смягчить отзывы в духе «на них отдыхаешь» (полученные, впрочем, от одного из участников – критика и художника Александра Ростиславова). Ноховцы дебютировали в залах Академии наук, а последний раз собрались в Бюро Добычиной, одной из первых галеристок, которой музей посвящал отличную отдельную выставку (см. «НГ» от 28.06.23). Экспозиции эти собирались все труднее из-за дороговизны и строгих правил с притязаниями на эксклюзивность участия.
Рандомность ноховцев ориентировалась разве что на более или менее универсальную (и в этом смысле невозможную) «приятственность» для глаза. В итоге меланхоличная акварель Добужинского с улочкой Вильно оказывается в общем визуальном поле, например, с «За чтением» Александра Средина, живописующего интерьеры усадьбы Полотняный завод и девицу, растроганную книгой до слез, уткнувшуюся в платочек и красиво уронившую вторую рученьку. А виртуозные литографии Надежды Войтинской с портретами Гумилева, Кузмина и других авторов журнала «Аполлон» (увы, гравюры отверг редактор Сергей Маковский, зато теперь они стали одним из акцентов экспозиции) живут в одном пространстве с «Зимней сказкой» Евгения Праведникова, где старик Мороз навис над абсолютно нагой Снегурочкой, как султан над наложницей (репродукцию не без иронии поместили на обложку каталога). Сочетание слишком многого со слишком многим в экспозиционном смысле трудно – если вообще – преодолимо. Пейзажи, архитектура и усадебные интерьеры, образы и маски, иллюстрации куратор распределила по разделам, иногда следующим художественной традиции («В комнатах»), но преимущественно одноименным известным поэтическим сборникам («Чужое небо», «Четки», «Александрийские песни»: как известно, некоторые участники НОХ придумывали обложки, например, к гумилевским книгам, но эта линия в залах не заострена). На мониторах мерцают даже некоторые стихи, однако в итоге акценты сбиваются, и непонятно, что чем иллюстрируют.
В нынешнем случае выставка неизбежно уступает изданной к ней книге. Ведь там не только можно воспроизвести больше работ (отдельное удовольствие – читать и разглядывать вкладку-репринт Жуковского с «Как мыши кота хоронили» в картинках Нарбута, на выставке представленных лишь разворотом), но главное, говорить дольше и раздумчивее. Отдельно о литературе (Валерий Шубинский), об архитектуре (Илья Печенкин), а открывается каталог абсолютно критическим (и с остроумным сопоставлением с чеховской «Чайкой») по отношению к НОХ эссе Антона Успенского. Надо отдать музею должное, что, даже открывая неспроста подзабытые явления, их не пытаются выдать за шедевры. В конце концов, пишет Успенский, «отсутствие единоначалия, идеологии и стратегии обернулось подспудным гуманизмом: художники могли на протяжении долгих лет находиться в Обществе, будто в ареале заказника, оберегая зачастую бледные огни своего творческого пламени от переменчивых ветров эпохи».